Письменность
Книгопечатание
Этимология
Русский язык
Старая орфография
Книги и книжники
Славянские языки
Сербский язык
Украинский язык

Rambler's Top100


ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - www.logoSlovo.RU
  Главная Об авторе Ссылки Пишите Гостевая
Язык и книга
    Старая орфография >> Н. Гоголь. Вечера на хуторе близ Диканьки

Вечера на хуторе близ Диканьки


<<Назад     К началу     Далее>>

Вечеръ наканунѣ Ивана Купала.
Быль,
разсказанная дьячкомъ ***ской церкви.

За Ѳомою Григорьевичемъ водилась особеннаго рода странность: онъ до-смерти не любилъ пересказывать одно и то же. Бывало иногда, если упросишь его разсказать что съизнова, то, смотри, что-нибудь да вкинетъ новое, или переиначитъ такъ, что узнать нельзя. Разъ, одинъ изъ тѣхъ господъ (намъ, простымъ людямъ, мудрено и назвать ихъ: писаки они — не писаки, а вотъ то самое, что барышники на нашихъ ярмаркахъ: нахватаютъ, напросятъ, накрадутъ всякой всячины, да и выпускаютъ книжечки, не толще букваря, каждый мѣсяцъ, или недѣлю), — одинъ изъ этихъ господъ и выманилъ у Ѳомы Григорьевича эту самую исторію, а онъ вовсе и позабылъ о ней. Только пріѣзжаетъ изъ Полтавы тотъ самый паничъ, въ гороховомъ кафтанѣ, про котораго говорилъ я, и котораго одну повѣсть вы, думаю, уже прочли, — привозитъ съ собою небольшую книжечку и, развернувши по-серединѣ, показываетъ намъ. Ѳома Григорьевичъ готовъ уже былъ осѣдлать носъ свой очками, но вспомнивъ, что онъ забылъ ихъ подмотать нитками и облѣпить воскомъ, передалъ мнѣ. Я, такъ какъ грамоту кое-какъ разумѣю и не ношу очковъ, принялся читать. Не успѣлъ перевернуть двухъ страницъ, какъ онъ вдругъ остановилъ меня за руку.

— Постойте! напередъ скажите мнѣ, что это вы читаете?

Признаюсь, я немного пришелъ въ-тупикъ отъ такого вопроса.

— Какъ, что читаю, Ѳома Григорьевичъ? — Вашу быль, ваши собственныя слова.

— Кто вамъ сказалъ, что это мои слова?

— Да чего лучше? тутъ и напечатано: разсказанная такимъ-то дьячкомъ.

— Плюйте-жъ на голову тому, кто это напечаталъ! Бреше, сучий москаль! Такъ ли я говорилъ? Що-то вже, якъ у кого чортъ-ма клепки въ головi! Слушайте, я вамъ разскажу ее сейчасъ.

Мы придвинулись къ столу, и онъ началъ.

Дѣдъ мой (царство ему небесное! чтобъ ему на томъ свѣтѣ ѣлись одни только буханцы пшеничные, да маковники въ меду!) умѣлъ чудно разсказывать. Бывало поведетъ рѣчь — цѣлый день не подвинулся бы съ мѣста и всё бы слушалъ. Ужъ не чета какому-нибудь нынѣшнему балагуру, который, какъ начнетъ москаля везть1, да еще языкомъ такимъ, будто ему три дня ѣсть не давали, то хоть берись за шапку, да изъ хаты. Какъ теперь помню, — покойная старуха, мать моя, была еще жива, — какъ въ долгій зимній вечеръ, когда на дворѣ трещалъ морозъ и замуровывалъ на-глухо узенькое стекло нашей хаты, сидѣла она передъ гребнемъ, выводя рукою длинную нитку, колыша ногою люльку и напѣвая пѣсню, которая какъ-будто теперь слышится мнѣ. Каганецъ, дрожа и вспыхивая, какъ бы пугаясь чего, свѣтилъ намъ въ хатѣ; веретено жужжало, а мы всѣ, дѣти, собравшись въ кучку, слушали дѣда, не слѣзавшаго отъ старости болѣе пяти лѣтъ съ своей печи. Но ни дивныя рѣчи про давнюю старину, про наѣзды Запорожцевъ, про Ляховъ, про молодецкія дѣла Подковы, Полтора-Кожуха и Сагайдачнаго, не занимали насъ такъ, какъ разсказы про какое-нибудь старинное дѣло, отъ которыхъ всегда дрожь проходила по тѣлу и волосы ерошились на головѣ. Иной разъ страхъ бывало такой заберетъ отъ нихъ, что съ вечера все показывается Богъ знаетъ какимъ чудищемъ. Случится, ночью выйдешь за чѣмъ-нибудь изъ хаты, вотъ такъ и думаешь, что на постели твоей уклался спать выходецъ съ того свѣта, и чтобы мнѣ не довелось разсказывать это въ другой разъ, если я не принималъ часто издали собственную свитку, положенную въ головахъ, за свернувшагося дьявола! Но, главное въ разсказахъ дѣда было то, что въ жизнь свою онъ никогда не лгалъ, и что бывало ни скажетъ, то именно такъ и было.

Одну изъ его чудныхъ исторій перескажу теперь вамъ. Знаю, что много наберется такихъ умниковъ, пописывающихъ по судамъ и читающихъ даже гражданскую грамоту, которые, если дать имъ въ руки простой часословъ, не разобрали бы ни аза въ немъ, а показывать на позоръ свои зубы — есть умѣнье. Имъ все, что ни разскажешь — въ смѣхъ. Этакое невѣрье разошлось по свѣту! Да чего? (вотъ, не люби Богъ меня и Пречистая Дѣва! вы, можетъ, даже не повѣрите) разъ какъ-то заикнулся про вѣдьмъ... что-жъ? нашелся сорвиголова — вѣдьмамъ не вѣритъ! Да, слава Богу, вотъ я сколько живу уже на свѣтѣ! видѣлъ такихъ иновѣрцевъ, которымъ провозить попа въ решети2 было легче, нежели нашему брату понюхать табаку, — а и тѣ окрещивались отъ вѣдьмъ! Но приснись имъ.... не хочется только выговорить, что такое, — нечего и толковать объ нихъ.

Лѣтъ болѣе чѣмъ за сто (говорилъ покойникъ дѣдъ мой) нашего села и не узналъ бы никто: хуторъ — самый бѣдный хуторъ! Избенокъ десять, не обмазанныхъ, не укрытыхъ, торчало то тамъ, то сямъ, посереди поля. Ни плетня, ни сарая порядочнаго, гдѣ бы поставить скотину, или возъ. Зто-жъ еще богачи такъ жили; а посмотрѣли бы на нашу братью, на голь: вырытая въ землѣ яма — вотъ вамъ и хата! Только по дыму и можно было узнать, что живетъ тамъ человѣкъ Божій. Вы спросите, отчего они жили такъ? Бѣдность, не бѣдность: тогда казаковалъ почти всякій и набиралъ въ чужихъ земляхъ не мало добра; а больше оттого, что не зачѣмъ было заводиться порядочною хатою. Какого народу тогда не шаталось по всѣмъ мѣстамъ! Крымцы, ляхи, литвинство! Бывало то, что и свои наѣдутъ кучами и обдираютъ своихъ же. Всего бывало!

Въ этомъ-то хуторѣ показывался часто человѣкъ, или, лучше, дьяволъ въ человѣческомъ образѣ. Откуда онъ, зачѣмъ приходилъ — никто не зналъ. Гуляетъ, пьянствуетъ — и вдругъ пропадетъ, какъ въ воду, и слуху нѣтъ. Тамъ, глядь — снова будто съ неба упалъ, рыскаетъ по улицамъ села, котораго теперь и слѣду нѣтъ и которое было, можетъ, не дальше ста шаговъ отъ Диканьки. Понаберетъ встрѣчныхъ казаковъ: хохотъ, пѣсни, деньги сыплются, водка — какъ вода... Пристанетъ-бывало къ краснымъ дѣвушкамъ: подаритъ лентъ ,серегъ, монистъ — дѣвать некуда! Правда, что красныя дѣвушки немного призадумывались, принимая подарки: Богъ знаетъ, можетъ, въ самомъ дѣлѣ перешли черезъ нечистыя руки. Родная тетка моего дѣда, содержавшая въ то время шинокъ, по нынѣшней Опошнянской дорогѣ, въ которомъ часто разгульничалъ Басаврюкъ (такъ называли этого бѣсовскаго человѣка), именно говорила, что ни за какія благополучія въ свѣтѣ не согласилась бы принять отъ него подарковъ. Опять, какъ же и не взять? — всякого проберетъ страхъ, когда нахмуритъ онъ, бывало, свои щетинистыя брови и пуститъ изъ подлобья такой взглядъ, что, кажется, унесъ бы ноги Богъ знаетъ куда; а возмешь — такъ на другую же ночь и тащится въ гости какой-нибудь пріятель изъ болота, съ рогами на головѣ, и давай душить за шею, когда на шеѣ монисто, кусать за палецъ, когда на немъ перстень, или тянуть за косу, когда вплетена въ нее лента. Богъ съ ними тогда, съ этими подарками! Но вотъ бѣда — и отказаться нельзя: бросишь въ воду — плыветъ чертовскій перстень, или монисто поверхъ воды и къ тебѣ же въ руки.

Въ селѣ была церковь, чуть ли еще, какъ вспомню, не святаго Пантелея. Жилъ тогда при ней іерей, блаженной памяти отецъ АѲанасій. Замѣтивъ, что Басаврюкъ и на свѣтлое Воскресеніе не бывалъ въ церкви, задумалъ-было пожурить его, наложитъ церковное покаяніе. Куда! насилу ноги унесъ. "Слушай, паноче!" загремѣлъ онъ ему въ отвѣтъ: "знай лучше свое дѣло, чѣмъ мѣшаться въ чужія, если не хочешь, чтобы козлиное горло твое было залѣплено горячею кутьею!" Что дѣлать съ окаяннымъ? Отецъ АѲанасій объявилъ только, что всякаго, кто спознается съ Басаврюкомъ, станетъ считать за католика, врага Христовой церкви и всего человѣческаго рода.

Въ томъ селѣ былъ у одного казака, прозвищемъ Коржа, работникъ, котораго люди звали Петромъ Безроднымъ, — можетъ, отъ того, что никто не помнилъ ни отца его, ни матери. Староста церкви говорилъ, правда, что они на другой же годъ померли отъ чумы; но тетка моего дѣда знать этого не хотѣла и всѣми силами старалась надѣлить его родней, хотя бѣдному Петру было въ ней столько нужды, сколько намъ въ прошлогоднемъ снѣгѣ. Она говорила, что отецъ его на Запорожьи, былъ въ плѣну у Турокъ, натерпѣлся мукъ, Богъ знаетъ какихъ, и какимъ-то чудомъ, переодѣвшись евнухомъ, далъ тягу. Чернобровымъ дивчатамъ и молодцамъ мало было нужды до родни его. Онѣ говорили только, что еслибы одѣть его въ новый жупанъ, затянуть краснымъ поясомъ, надѣть на голову шапку изъ черныхъ смушекъ съ щегольскимъ синимъ верхомъ, привѣсить къ боку турецкую саблю, дать въ одну руку малахай, въ другую люльку въ красивой оправѣ, то заткнулъ бы онъ за поясъ всѣхъ паробковъ тогдашнихъ. Но то бѣда, что у бѣднаго Петруся всего-на-всего была одна сѣрая свитка, въ которой было больше дыръ, чѣмъ у иного жида въ карманѣ золотыхъ. И это бы еще не большая бѣда, а вотъ бѣда: у стараго Коржа была дочка, красавица, какую, я думаю, врядъ ли доставалось вамъ видывать. Тетка покойнаго дѣда разсказывала, — а женщинѣ, сами знаете, легче поцѣловаться съ чортомъ, не во гнѣвъ будь сказано, нежели назвать кого красавицею, — что полненькія щеки казачки были свѣжи и ярки, какъ макъ самаго тонкаго розоваго цвѣта, когда умывшись Божьею росою, горитъ онъ, распрямляетъ листики и охорашивается передъ только-что поднявшимся солнышкомъ; что брови, словно черные шнурочки, какіе покупаютъ теперь для крестовъ и дукатовъ дѣвушки наши у проходящихъ по селамъ съ коробками москалей, ровно нагнувшись, какъ будто глядѣлись въ ясныя очи; что ротикъ, на который глядя облизывалась тогдашняя молодежъ, кажись, на то и созданъ былъ, чтобы выводить соловьиныя пѣсни; что волосы ея, черные, какъ крылья ворона, и мягкіе, какъ молодой ленъ (тогда еще дѣвушки наши не заплетали ихъ въ дрибушки, перевивая красивыми, яркихъ цвѣтовъ, скиндячками), падали курчавыми кудрями на шитый золотомъ кунтушъ. Эхъ, не доведи Господь возглашать мнѣ больше на клиросѣ аллилуія, если бы, вотъ тутъ же, не расцѣловалъ ея, несмотря на то, что сѣдь пробирается по всему старому лѣсу, покрывающему мою макушку, и подъ бокомъ моя старуха, какъ бѣльмо въ глазу! Ну, если гдѣ паробокъ и дивка живутъ близко одинъ отъ другаго... сами знаете, что выходитъ. Бывало, ни свѣтъ, ни заря, подковы красныхъ сапоговъ примѣтны на томъ мѣстѣ, гдѣ раздобаривала Пидóрка съ своимъ Петрусемъ. Но все бы Коржу и въ умъ не пришло что-нибудь недоброе, да разъ, — ну, это уже и видно, что никто другой, какъ лукавый дернулъ, — вздумалось Петрусю, не осмотрѣвшись хорошенько въ сѣняхъ, влѣпить поцѣлуй, какъ говорятъ, отъ всей души, въ розовыя губки казачки, и тотъ же самый лукавый, — чтобъ ему собачьему сыну приснился крестъ святой! — настроилъ сдуру стараго хрѣна отворить дверь хаты. Одеревенѣлъ Коржъ, разинувъ ротъ и ухватясь рукою за двери. Проклятый поцѣлуй, казалось, оглушилъ его совершенно. Ему почудился онъ громче, чѣмъ ударъ макогона объ стѣну, которымъ обыкновенно, въ наше время, мужикъ прогоняетъ кутью, за неимѣніемъ фузеи и пороха.

Очнувшись, снялъ онъ со стѣны дѣдовскую нагайку и уже хотѣлъ было покропить ею спину бѣднаго Петра, какъ откуда ни возьмись шестилѣтній братъ Пидóркинъ, Ивась, прибѣжалъ и въ испугѣ схватилъ ручонками его за ногу, закричавъ: "Тятя, тятя! не бей Петруся!" Что прикажешь дѣлать? У отца сердце не каменное: повѣсивши нагайку на стѣну, вывелъ онъ его потихоньку изъ хаты: "Если ты мнѣ когда-нибудь покажешься въ хатѣ, или хоть только подъ окнами, то слушай, Петро, ей Богу, пропадутъ черные усы, да и оселедецъ твой, вотъ уже онъ два раза обматывается около уха, не будь я Терентій Коржъ, если не распрощается съ твоей макушей!" Сказавши это, далъ онъ ему легонькою рукой стусанá въ затылокъ, такъ что Петрусь, не взвидя земли, полетѣлъ стремглавъ. Вотъ тебѣ и доцѣловались! Взяла кручина нашихъ голубковъ; а тутъ и слухъ по селу, что къ Коржу повадился ходить какой-то ляхъ, отшитый золотомъ, съ усами, съ саблею, съ шпорами, съ карманами, бренчавшими какъ звонокъ отъ мѣшечка, со которымъ пономарь нашъ, Тарасъ, отправляется каждый день по церкви. Ну, извѣстно, зачѣмъ ходятъ къ отцу, когда у него водится чернобровая дочка. Вотъ, одинъ разъ, Пидóрка схватила, заливаясь слезами, на руки Ивáся своего. "Ивáсю мой милый, Ивáсю мой любый! бѣги къ Петрусю, мое золотое дитя, какъ стрѣла изъ лука; разскажи ему все: любила-бъ его карія очи, цѣловала бы его бѣлое личико, да не вилитъ судьба моя. Не одинъ рушникъ вымочила горючими слезами. Тошно мнѣ, тяжело на сердцѣ! И родной отецъ — врагъ мнѣ: неволитъ идти за нелюбаго ляха. Скажи ему, что и свадьбу готовятъ, только не будетъ музыки на нашей свадьбѣ: будутъ дьяки пѣть, вмѣсто кобзъ и сопилокъ. Не пойду я танцовать съ женихомъ своимъ: понесутъ меня! Темная, темная моя будетъ хата: изъ кленоваго дерева, и, вмѣсто трубы, крестъ будетъ стоять на крышѣ!"

Какъ будто окаменѣвъ, не сдвинувшись съ мѣста, слушалъ Петро, когда невинное дитя лепетало ему Пидóркины слова. "А я думалъ, несчастный, идти въ Крымъ и Туреччину, навоевать золота и съ добромъ пріѣхать къ тебѣ, моя красавица! Да не быть тому! Недобрый глазъ поглядѣлъ на насъ. Будетъ же, моя дорогая рыбка, будетъ и у меня свадьба: только и дьяковъ не будетъ на той свадьбѣ: воронъ черный прокрячетъ, вмѣсто попа надо мною; гладкое поле будетъ моя хата; сизая туча — моя крыша; орелъ выклюетъ мои карія очи; вымоютъ дожди казацкія косточки, и вихорь высушитъ ихъ. Но что я? На кого, кому жаловаться? Такъ уже, видно, Богъ велѣлъ! Пропадать, такъ пропадать!" — да прямехонько и побрелъ въ шинокъ.

Тетка покойнаго дѣда немного изумилась, увидѣвши Петруся въ шинкѣ, да еще въ такую пору, когда добрый человѣкъ идетъ къ заутрени, и выпучила на него глаза, какъ-будто съ просонья, когда потребовалъ онъ кухоль сивухи, мало не съ полведра. Только напрасно думалъ бѣдняжка залить свое горе. Водка щипала его за языкъ, словно крапива, и казалась ему горше полыни. Кинулъ отъ себя кухоль на землю! "Полно горевать тебѣ, казакъ!" загремѣло что-то басомъ надъ нимъ. Оглянулся — Басаврюкъ! У, какая образина! Волосы — щетина, очи — какъ у вола! "Знаю чего не достаетъ тебѣ: вотъ чего!" Тутъ брякнулъ онъ съ бѣсовскою усмѣшкою кожанымъ, висѣвшимъ у него возлѣ пояса, кошелькомъ. Вздрогнулъ Петро. "Ге, ге! да какъ горитъ!" заревѣлъ онъ, пересыпая на руку червонцы. — "Ге, ге, ге! да какъ звенитъ! А вѣдь и дѣла только одного потребую за цѣлую гору такихъ цяцекъ". — "Дьяволъ!" закричалъ Петро. "Давай его! на все готовъ!" Хлопнули по рукамъ. "Смотри, Петро, ты поспѣлъ какъ-разъ въ пору: завтра Ивана Купала. Одну только эту ночь въ году и цвѣтетъ папоротникъ. Не прозѣвай! Я тебя буду ждать о полночи въ Медвѣжьемъ оврагѣ".

Я думаю, куры такъ не дожидаются той поры, когда баба вынесетъ имъ хлѣбныхъ зеренъ, какъ дожидался Петрусь вечера. То и дѣло, что смотрѣлъ, не становится ли тѣнь отъ дерева длиннѣе, не румянится ли понизившееся солнышко, и чѣмъ далѣе, тѣмъ нетерпѣливѣй. Экая долгота! Видно, день Божій потерялъ гдѣ-нибудь конецъ свой. Вотъ уже и солнца нѣтъ. Небо только краснѣетъ на одной сторонѣ. И оно уже тускнетъ. Въ полѣ становится холоднѣй. Примеркаетъ, примеркаетъ и — смерклось. Насилу! Съ сердцемъ, только-что не хотѣвшимъ выскочить изъ груди, собрался онъ въ дорогу и бережно спустился густымъ лѣсомъ въ глубокій яръ, называемый Медвѣжьимъ оврагомъ. Басаврюкъ уже поджидалъ тамъ. Темно, хоть въ глаза выстрѣли. Рука объ руку, пробрались они по топкимъ болотамъ, цѣпляясь за густо разросшійся терновникъ и спотыкаясъ почти на каждомъ шагу. Вотъ и ровное мѣсто. Оглядѣлся Петро — никогда еще не случалось ему заходить сюда. Тутъ остановился и Басаврюкъ.

— Видишь ли ты, стоятъ передъ тобою три пригорка! Много будетъ на нихъ цвѣтовъ разныхъ; но сохрани тебя нездѣшняя сила — сорвать хоть одинъ! Только же зацвѣтетъ папоротникъ, хватай его и не оглядывайся, что бы тебѣ позади ни чудилось

Петро хотѣлъ было спросить... глядь — и нѣтъ уже его. Подошелъ къ тремъ пригоркамъ — гдѣ же цвѣты? Ничего не видать. Дикiй бурьянъ чернѣлъ кругомъ и глушилъ все своею густотою. Но вотъ блеснула на небѣ зарница, и передъ нимъ показалась цѣлая гряда цвѣтовъ, всё чудныхъ, всё невиданныхъ; тутъ же простые дистья папоротника. Поусомнился Петро и въ раздумьи сталъ передъ ними, подпершись обѣими руками въ боки.

- Что-жъ тутъ за невидальщина? Десять разъ на день, случается, видишь это зелье, — какое-жъ тутъ диво? Не вздумала ли дьявольская рожа посмѣяться?

Глядь — краснѣетъ маленькая цвѣточная почка и, какъ-будто живая, движется. Въ самомъ дѣлѣ чудно! Движется и становится все больше, больше, и краснѣетъ, какъ горячій уголь. Вспыхнула звѣздочка, что-то тихо затрещало — и цвѣтокъ развернулся передъ его очами, словно пламя, освѣтивъ и другіе около себя. "Теперь пора!" подумалъ Петро и протянулъ руку. Смотритъ, тянутся изъ-за него сотни мохнатыхъ рукъ также къ цвѣтку, а позади его что-то перебѣгаетъ съ мѣста на мѣсто. Зажмуривъ глаза, дернулъ онъ за стебелекъ, и цвѣтокъ остался въ его рукахъ. Все утихло. На пнѣ показался сидящимъ Басаврюкъ, весь синій какъ мертвецъ. Хоть бы пошевелился однимъ пальцемъ. Очи недвижимо уставлены на что-то, видимое ему одному только; ротъ въ половину разинутъ, и ни отвѣта. Вокругъ не шелохнетъ, Ухъ, страшно!... Но вотъ послышался свистъ, отъ котораго захолонуло у Петра внутри, и почудилось ему, будто трава зашумѣла, цвѣты начали между собою разговаривать голоскомъ тоненькимъ, словно серебряные колокольчики; деревья загремѣли сыпучею бранью... Лицо Басаврюка вдругъ ожило, очи сверкнули. "Насилу воротилась, яга!" проворчалъ онъ сквозь зубы. "Гляди, Петро, станетъ передъ тобой сейчасъ красавица: дѣлай все, что ни прикажетъ; не то — пропалъ на вѣки!" Тутъ раздѣлилъ онъ суковатою палкою кустъ терновника, и передъ ними показалась избушка, какъ говорится, на курьихъ ножкахъ. Басаврюкъ ударилъ кулакомъ, и стѣна зашаталась. Большая черная собака выбѣжала на встрѣчу и съ визгомъ, оборотившись въ кошку, кинулась въ глаза имъ. "Не бѣсись, не бѣсись, старая чертовка!" проговорилъ Басаврюкъ, приправивъ такимъ словцомъ, что добрый человѣкъ и уши бы заткнулъ. Глядь, вмѣсто кошки, старуха съ лицомъ сморщившимся, какъ печеное яблоко, вся согнутая въ дугу; носъ съ подбородкомъ словно щипцы, которыми щелкаютъ орѣхи. "Славная красавица!" подумалъ Петро, и мурашки пошли по спинѣ его. Вѣдьма вырвала у него цвѣтокъ изъ рукъ, наклонилась и что-то долго шептала надъ нимъ, вспрыскивая какою-то водою. Искры посыпались у ней изо рта, пѣна показалась на губахъ. "Бросай!" сказала она, отдавая цвѣтокъ ему.

Петро подбросилъ, и, что за чудо? цвѣтокъ не упалъ прямо, но долго казался огненнымъ шарикомъ посреди мрака и, словно лодка, плавалъ по воздуху; наконецъ, потихоньку началъ спускаться ниже и упалъ такъ далеко, что едва примѣтна была звѣздочка, не больше маковаго зерна. "3дѣсь!" глухо прохрипѣла старуха, а Басаврюкъ, подавая ему заступъ, промолвилъ: "Копай здѣсь, Петро: тутъ увидишь ты столько золота, сколько ни тебѣ, ни Коржу не снилось". — Петро, поплевавъ въ руки, схватилъ заступъ, надавилъ ногою и выворотилъ землю, въ другой, въ третій, еще разъ... Что-то твердое... заступъ звенитъ и нейдетъ далѣе! Тутъ глаза его ясно начали различать небольшой, окованный желѣзомъ, сундукъ. Уже хотѣлъ онъ было достать его рукою, но сундукъ сталъ уходить въ землю, и все чѣмъ далѣе, глубже, глубже; а позади его слышался хохотъ, болѣе схожій съ змѣинымъ шипѣньемъ. "Нѣтъ, не видать тебѣ золота, покамѣстъ не достанешь крови человѣческой!" сказала вѣдьма и подвела къ нему дитя, лѣтъ шести, накрытое бѣлою простынею, показывая знакомъ, чтобъ онъ отсѣкъ ему голову. Остолбенѣлъ ІІетро. Малость, отрѣзать ни за что, ни про что человѣку голову, да еще безвинному ребенку! Въ сердцахъ, сдернулъ онъ простыню, накрывавшую его голову, и что же? Передъ нимъ стоялъ Ивась. И рученки сложило бѣдное дитя на-крестъ, и голову повѣсило... Какъ бѣшенный, подскочилъ съ ножомъ къ вѣдьмѣ Петро и уже занесъ было руку...

— А что ты обѣщалъ за дѣвушку?... грянулъ Басаврюкъ и словно пулю посадилъ ему въ спину. Вѣдьма топнула ногою: синее пламя выхватилось изъ земли; середина ея вся освѣтилась и стала какъ будто изъ хрусталя вылита, и все, что ни было подъ землею, сдѣлалось видимо, какъ на ладони. Червонцы, дорогіе камни въ сундукахъ, въ котлахъ, грудами были навалены подъ тѣмъ самымъ мѣстомъ, гдѣ они стояли. Глаза его загорѣлись... умь помутился... Какъ безумный, ухватился онъ за ножъ, и безвинная кровь брызнула ему въ очи. Дьявольскій хохотъ загремѣлъ со всѣхъ сторонъ. Безобразныя чудовища стаями скакали передъ нимъ. Вѣдьма, вцѣпившись руками въ обезглавленный трупъ, какъ волкъ, пила изъ него кровь... Все пошло кругомъ въ головѣ его. Собравши всѣ силы, бросился онъ бѣжать. Все покрылось передъ нимъ краснымъ цвѣтомъ. Деревья всѣ въ крови, казалось, горѣли и стонали. Небо, раскалившись, дрожало... Огненныя пятна, что молніи, мерещились въ его глазахъ. Выбившись изъ силъ, вбѣжалъ онъ въ свою лачужку и, какъ снопъ, повалился на землю. Мертвый сонъ охватилъ его.

Два дня и двѣ ночи спалъ Петро безъ просыпа. Очнувшись на третій день, долго осматривалъ онъ углы своей хаты; но напрасно старался что-нибудь припомнить: память его была какъ карманъ стараго скряги, изъ котораго полушки не выманишь. Потянувшись немного, услышалъ онъ, что въ ногахъ брякнуло. Смотритъ — два мѣшка съ золотомъ. Тутъ только, будто сквозь сонъ, всполнилъ онъ, что искалъ какого-то клада, что было ему одному страшно въ лѣсу... Но за какую цѣну, какъ достался онъ — этого никакимъ образомъ не могъ понять.

Увидѣлъ Коржъ мѣшки и — разнѣжился. "Сякой, такой Петрусь, немазанный! да я ли не любилъ его? Да не былъ ли у меня онъ, какъ сынъ родной?" И понесъ хрычъ небывальщину, такъ что того до слезъ разобрало. Пидóрка стала разсказывать ему, какъ проходившіе мимо цыганы украли Ивася; но Петро не могъ даже вспомнить его, — такъ обморочила проклятая бѣсовщина! Мѣшкать было не зачѣмъ. Поляку дали подъ носъ дулю, да и заварили свадьбу: напекли шишекъ, нашили рушниковъ и хустокъ, выкатили бочку горѣлки, посадили за столъ молодыхъ, разрѣзали коровай, брякнули въ бандуры, цымбалы, сопилки, кобзы — и пошла потѣха...

Встарину свадьба водилась не въ сравненье съ нашей. Тетка моего дѣда бывало разскажетъ — люли только! Какъ дивчата, въ нарядномъ головномъ уборѣ, изъ желтыхъ, синихъ и розовыхъ стричóкъ, поверхъ которыхъ навязывался золотой галунъ, въ тонкихъ рубашкахъ, вышитыхъ по всему шву краснымъ шелкомъ и унизанныхъ мелкими серебряными цвѣточками, въ сафьянныхъ сапогахъ на высокихъ желѣзныхъ подковахъ, плавно, словно павы, и съ шумомъ, что вихорь, скакали въ горницѣ; какъ молодицы, съ корабликомъ на головѣ, котораго верхъ сдѣланъ былъ весь изъ сутозолотой парчи, съ небольшимъ вырѣзомъ на затылкѣ, откуда выглядывалъ золотой очипокъ, съ двумя выдавшимися, одинъ напередъ, другой назадъ, рожками, самаго мелкаго чернаго смушка, въ синихъ, изъ лучшаго полутабенеку, съ красными клапанами, кунтушахъ, важно подбоченившись, выступали поодиночкѣ и мѣрно выбивали гопака; какъ паробки, въ высокихъ казацкихъ шапкахъ, въ тонкихъ суконныхъ свиткахъ, затянутыхъ шитыми серебромъ поясами, съ люльками въ зубахъ, разсыпались передъ ними мелкимъ бѣсомъ и подпускали турусы. Самъ Коржъ не утерпѣлъ, глядя на молодыхъ, чтобы не тряхнуть стариною. Съ бандурою въ рукахъ, потягивая люльку и вмѣстѣ припѣвая, съ чаркою на головѣ, пустился старичина, при громкомъ крикѣ гулякъ, въ-присядку. Чего не выдумаютъ навеселѣ? Начнутъ бывало наряжаться въ хари, — Боже ты мой, на человѣка не похожи! Ужъ не чета нынѣшнимъ переодѣваньямъ, что бываютъ на свадьбахъ нашихъ. Что теперь? только что корчатъ цыганокъ, да москалей. Нѣтъ, вотъ, бывало одинъ одѣнется жидомъ, а другой чортомъ, начнутъ сперва цѣловаться, а послѣ ухватятся за чубы... Богъ съ вами! смѣхъ нападетъ такой, что за животъ хватаешься. Поодѣнутся въ турецкія и татарскія платья: все горитъ на нихъ какъ жаръ... А какъ начнутъ дурить да строить штуки... ну, тогда хоть святыхъ выноси! Съ теткой покойнаго дѣда, которая сама была на этой свадьбѣ, случилась забавная исторія: была она одѣта тогда въ татарское широкое платье и, съ чаркою въ рукахъ, угощала собраніе. Вотъ, одного дернулъ лукавый окатить ее сзади водкою; другой, тоже, видно, не промахъ, высѣкъ въ ту же минуту огня, да и поджегъ... пламя вспыхнуло; бѣдная тетка, перепугавшись, давай сбрасывать съ себя, при всѣхъ, платье... Шумъ, хохотъ, ералашъ поднялся какъ на ярмаркѣ. Словомъ, старики не запомнили никогда еще такой веселой свадьбы.

Начали жить Пидóрка да Петрусь, словно панъ съ панею. Всего вдоволь, все блеститъ... Однакоже добрые люди качали слегка головами, гдядя на житье ихъ. "Отъ чорта не будетъ добра", поговаривали всѣ въ одинъ голосъ. "Откуда, какъ не отъ искусителя люда православнаго, пришло къ нему богатство? Гдѣ ему было взять такую кучу золота? Отчего, вдругъ, въ самый тотъ день, какъ разбогатѣлъ онъ, Басаврюкъ пропалъ, какъ въ воду?" Говорите же, что люди выдумывають! Вѣдь въ самомъ дѣлѣ, не прошло мѣсяца, Петруся никто узнать не могъ. Отчего, что съ нимъ сдѣлалось? Богъ знаетъ. Сидитъ на одномъ мѣстѣ, и хоть бы слово съ кѣмъ, все думаетъ и какъ-будто бы хочетъ что-то припомнить. Когда Пидоркѣ удастся заставить его о чемъ-нибудь заговорить, какъ-будто и забудется, и поведетъ рѣчь, и развеселится даже; но ненарокомъ посмотритъ на мѣшки: "Постой, постой, позабылъ!" кричитъ, и снова задумается, и снова силится про что-то вспомнить. Иной разъ, когда долго сидитъ на одномъ мѣстѣ, чудится ему, что вотъ, вотъ все съизиова приходитъ на умъ... и опять все ушло. Кажется: сидитъ въ шинкѣ; несутъ ему водку; жжеть его водка; противна ему водка. Кто-то подходитъ, бьетъ по плечу его... но далѣе все какъ-будто туманомъ покрывается передъ нимъ. Потъ валитъ градомъ по лицу его, и онъ, въ изнеможеніи, садится на свое мѣсто.

Чего не дѣлала Пидóрка: и совѣщалась съ знахарями, и переполохъ выливали, и сóняшницу заваривали3 — ничто не помогало. Такъ прошло и лѣто. Много казаковъ обкосилось и обжалось; много казаковъ, поразгульнѣе другихъ, и въ походъ потянулось. Стаи утокъ еще толпились на болотахъ нашихъ; но крапивянокъ уже и въ поминѣ не было. Въ степяхъ закраснѣло. Скирды хлѣба то тамъ, то сямъ, словно казацкія шапки, пестрѣли по полю. Попадались по дорогѣ и возы, наваленные хворостомъ и дровами. Земля сдѣлалась крѣпче и мѣстами стала прохватываться морозомъ. Уже и снѣгъ началъ сѣяться съ неба, и вѣтви деревьевъ убрались инеемъ, будто заячьимъ мѣхомъ. Вотъ уже въ ясный морозный день, красногрудый снигирь, словно щеголеватый польскій шляхтичъ, прогуливался по снѣговымъ кучамъ. вытаскивая зерно, и дѣти огромными кіями гоняли по льду деревянные кубари, между тѣмъ какъ отцы ихъ спокойно вылеживались на печкѣ, выходя по временамъ, съ зажженною люлькою въ зубахъ, ругнуть добрымъ порядкомъ православный морозецъ, или провѣтриться и промолотить въ сѣняхъ залежалый хлѣбъ. Наконецъ, снѣга стали таять, и щука хвостомъ ледъ расколотила; а Петро все тотъ же, и чѣмъ далѣе, тѣмъ еще суровѣе. Какъ-будто прикованный, сидитъ посреди хаты, поставивъ себѣ въ ноги мѣшки съ золотомъ. Одичалъ, обросъ волосами, сталъ страшенъ, и все думаетъ объ одномъ, все силится припомнить что-то и сердится, и злится, что не можетъ вспомнить. Часто, дико подымается съ своего мѣста, поводитъ руками, вперяетъ во что-то глаза свои, какъ будто хочетъ уловить его; губы шевелятся, будто хотятъ произнесть какое-то давно забытое слово, и неподвижно останавливаются... Бѣщенство овладѣваетъ имъ; какъ полоумный, грызетъ и кусаетъ себѣ руки и въ досадѣ рветъ клоками волосы, покамѣстъ, утихнувъ, не упадетъ, будто въ забытьи, и послѣ снова принимается припоминать, и снова бѣшенство и снова мука... Что это за напасть Божія? Жизнь не въ жизнь стала Пидóркѣ. Страшно ей было оставаться сперва одной въ хатѣ, да послѣ свыклась, бѣдняжка, съ своимъ горемъ. Но прежней Пидóрки уже узнать нельзя было. Ни румянца, ни усмѣшки; изныла, изчахла, вы-плакались ясныя очи. Разъ, кто-то уже видно сжалился надъ ней, посовѣтовалъ идти къ колдуньѣ, жившей въ Медвѣжьемъ оврагѣ, про которую ходила слава, что умѣетъ лѣчить всѣ на свѣтѣ болѣзни. Рѣшилась попробовать послѣднее средство; слово за слово, уговорила старуху идти съ собою. Это было ввечеру, какъ разъ наканунѣ Купала. Петро въ безпамятствѣ лежалъ на лавкѣ и не примѣчалъ вовсе новой гостьи. Какъ вотъ, мало-по-малу, сталъ приподниматься и всматриваться. Вдругъ весь задрожалъ, какъ на плахѣ; волосы поднялись горою... и онъ засмѣялся такимъ хохотомъ, что страхъ врѣзался въ сердце Пидóрки. "Вспомнилъ, вспомнилъ!" закричалъ онъ въ страшномъ весельи и, размахнувши топоръ, пустилъ имъ изо всей силы въ старуху. Топоръ на два вершка вбѣжалъ въ дубовую дверь. Старуха пропала, и дитя лѣтъ семи, въ бѣлой рубашкѣ. съ накрытою головою, стало посреди хаты... Простыня слетѣла. "Ивась!" закричала Пидóрка и бросилась къ нему; но привидѣніе, все съ ногъ до головы, покрылось кровью и освѣтило всю хату краснымъ свѣтомъ... Въ испугѣ выбѣжала она въ сѣни; но, опомнившись немного, хотѣла было помочь ему; напрасно! дверь захлопнулась за нею такъ крѣпко, что не подъ силу было отпереть. Сбѣжались люди, принялись стучать, высадили дверь — хоть бы душа одна! Вся хата полна дыма, и посерединѣ только, гдѣ стоялъ Петрусь, куча пеплу, отъ котораго мѣстами подымался еще паръ. Кинулись къ мѣшкамъ: одни битые черепки лежали вмѣсто червонцевъ. Выпуча глаза и разинувъ рты, не смѣя пошевельнуть усомъ, стояли казаки, будто вкопанные въ землю. Такой страхъ навело на нихъ это диво!

Что было далѣе, не вспомню. Пидóрка дала обѣтъ идти на богомолье, собрала оставшееся послѣ отца имущество, и черезъ нѣсколько дней ея точно уже не было на селѣ. Куда ушла она — никто не ногъ сказать. Услужливыя старухи отправили было ее уже туда, куда и Петро потащился; но пріѣхавшій изъ Кіева казакъ разсказалъ, что видѣлъ въ лаврѣ монахиню, всю высохшую, какъ скелетъ, и безпрестанно молящуюся, въ которой земляки, по всѣмъ примѣтамъ, узнали Пидорку; что будто еще никто не слыхалъ отъ нея ни одного слова; что пришла она пѣшкомъ и принесла окладъ къ иконѣ Божіей Матери, изцвѣченный такими яркими камнями, что всѣ зажмуривались, на него глядя.

Позвольте, этимъ еще не все кончилось. Въ тотъ самый день, когда лукавый припряталъ къ себѣ Петруся, показался снова Басаврюкъ; только всѣ бѣгомъ отъ него. Узнали, что это за птица: никто другой, какъ сатана, принявшій человѣческій образъ для того, чтобъ отрывать клады, а какъ клады не даются нечистымъ рукамъ, такъ вотъ онъ и приманиваетъ къ себѣ молодцовъ. Въ томъ же году всѣ побросали землянки свои и перебрались въ село; но и тамъ однакожъ не было покою отъ проклятаго Басаврюка. Тетка покойнаго дѣда говорила, что именно злится онъ болѣе всего на нее за то, что оставила прежній шинокъ по Опошнянской дорогѣ, и всѣми силами старался выместить все на ней. Разъ старшины села собрались въ шинокъ и, какъ говорится, бесѣдовали по чинамъ за столомъ, по серединѣ котораго поставленъ былъ, грѣхъ сказать, чтобы малый, жареный баранъ. Калякали о томъ, о семъ, было и про диковинки разныя, и про чуда. Вотъ и померещилось, — еще бы ничего, еслибъ одному, а то именно всѣмъ, — что баранъ поднялъ голову, блудящіе глаза его ожили и засвѣтились, и въ мигъ появившіеся черные щетинистые усы значительно заморгали на присутствующихъ. Всѣ тотчасъ узнали на бараньей головѣ рожу Басаврюка; тетка дѣда моего даже думала уже, что вотъ, вотъ попроситъ водки... Честные старшины за шапки, да скорѣй во-свояси. Въ другой разъ самъ церковный староста, любившій по временамъ раздобаривать глазъ на глазъ съ дѣдовскою чаркою, не успѣлъ еще раза два достать дна, какъ видитъ, что чарка кланяется ему въ-поясъ. "Чортъ съ тобою!" давай креститься!.. А тутъ съ половиною его тоже диво: только-что начала она замѣшивать тѣсто въ огромной дижѣ, вдругъ дижа выпрыгнула. "Стой, стой!" Куда! подбоченившись важно, пустидась въ-присядку по всей хатѣ... Смѣйтесь; однакожъ не до смѣха было нашимъ дѣдамъ. А даромъ, что отецъ АѲанасій ходилъ по всему селу со святою водой и гонялъ чорта кропиломъ по всѣмъ улицамъ, а все еще тетка покойнаго дѣда долго жаловалась, что кто-то, какъ только вечеръ, стучитъ въ крышу и царапается по стѣнѣ.

Да чего! Вотъ теперь на этомъ самомъ мѣстѣ, гдѣ стоитъ село наше, кажись, все спокойно, а вѣдь еще не такъ давно, еще покойный отецъ мой и я запомню, какъ, мимо развалившагося шинка, который нечистое племя долго послѣ того поправляло на свой счетъ, доброму человѣку пройти нельзя было. Изъ закоптѣвшей трубы столбомъ валилъ дымъ и, поднявшись высоко, такъ что посмотрѣть — шапка валилась, разсыпался горячими угольями по всей степи, и чортъ (нечего бы и вспоминать его, собачьяго сына) такъ всхлипывалъ жалобно въ своей конурѣ, что испуганные гайвороны стаями подымались изъ ближняго дубоваго лѣса и съ дикимъ крикомъ метались по небу.

1 Т. е. лгать.

2 Т. е. солгать ва исповѣди.

3 Выливаютъ переполохъ у насъ въ случаѣ испуга, когда хотятъ узнать, отъ чего приключился онъ: бросаютъ расплавленное олово, или воскъ въ воду, и чье примутъ они подобіе, то самое перепугало больного, — послѣ чего и весь испугъ проходитъ. Завариваютъ сóняшницу отъ дурноты и боли въ животѣ. Для этого зажигаютъ кусокъ пеньки, бросаютъ въ кружку и опрокидываютъ ее вверхъ дномъ въ миску, наполненную водою и поставленную на животѣ больного; потомъ, послѣ зашептываній, даютъ ему выпить ложку этой воды.

<<Назад     К началу     Далее>>