Письменность
Книгопечатание
Этимология
Русский язык
Старая орфография
Книги и книжники
Славянские языки
Сербский язык
Украинский язык

Rambler's Top100


ЧИСТЫЙ ИНТЕРНЕТ - www.logoSlovo.RU
  Главная Об авторе Ссылки Пишите Гостевая
Язык и книга
    Русский язык >> Язык наш - поводырь наш в рай или в ад

Язык наш - поводырь наш в рай или в ад


<<Назад     К началу     Далее>>

Как развращали и губили русский народ Европой

Ф.М. Достоевский

Народ российский всегда крепок был языком и верою:
язык делал его единомысленным, вера — единосущным.
А.С. Шишков

Теперь все экономисты. Особенно пустились в экономизм те, которые говорят, что не только подъема духа народного нет, но, в сущности, и народа-то нет, а есть и пребывает по-прежнему все та же косная масса, немая и глухая, устроенная к платежу податей и к содержанию интеллигенции; масса, которая если и дает по церквам гроши, то потому лишь что священник и начальство велят. Вот и начали интеллигенты мстить, попрекая финансами.

Везде кричат: "Так как же это мы не Европа, так зачем же это мы не Европа? Нужна только европейская формула, и все как раз спасено; приложить ее, взять из готового сундука, и тотчас Россия станет Европой, а рубль талером". Главное, что приятно в этих механических успокоениях — это то, что думать совсем не надо, а страдать и смущаться и подавно. У нас все это как-то танцуя происходит. Чего думать, чего голову ломать, — заболит; взять готовое у чужих и тотчас начнется музыка, согласный концерт:

Мы верно уж поладим,
Коль рядом сядем.

Ну а что, коль вы в музыканты-то не годитесь, в огромнейшем, в колоссальнейшем большинстве, господа? Это ведь не водевиль...

Вот европейский русский интеллигент: вникните, с каким нелепым, ядовитым и преступным, доходящим до пены у рта, до клеветы азартом препирается он за свои заветные идеи, и именно за те, которые в высшей степени не похожи на склад русского народного миросозерцания, на священные чаяния и верования народные! Ведь такому барину, такому белоручке, чтоб соединиться с землею, воняющею зипуном и лаптем — чем надо поступиться, какими святейшими для него книжками и европейскими убеждениями? Не поступится он, ибо брезглив к народу и высокомерен к земле русской уже невольно. До сих пор, целых два столетия, были особо, а тут вдруг и соединятся! "Мы, дескать, только одни и можем совет сказать, скажут они, а те, остальные (то есть вся-то земля), пусть и тем довольны будут пока, что мы, образуя их, будем постепенно возносить до себя и научим народ "его правам и обязанностям". Это они-то собираются поучать народ его правам и, главное, — обязанностям! Ах, шалуны!

Кончат тем, что заведут для одних себя говорильню. Заведут, да сами себя с первого шага не поймут и не узнают. Будут лишь в темноте друг об друга стукаться лбами. Вы, наши европейцы, на что обопретесь, чем сладитесь? Тем только, что рядом сядете. А сколько расплодилось у нас теперь говорунов! Сядет перед вами иной передовой и поучающий господин и начнет говорить: ни концов, ни начал, все сбито и сверчено в клубок. Часа полтора говорит, и главное, ведь так сладко и гладко, точно птица поет. Спрашиваешь себя: что он, умный или иной какой? — и не можешь решить. Каждое слово, казалось бы, понятно и ясно, а в целом ничего-то не разберешь. Курицу впредь яйца учат, или курица будет по-прежнему на яйцах сидеть, ничего этого не разберешь, видишь только, что красноречивая курица, вместо яиц, дичь несет.

Мы вовсе не Европа и все у нас до того особливо, что мы в сравнении с Европой как на луне сидим.

Захочет ли интеллигенция искренне признать народ своим братом по крови и духу, впредь навсегда, почтит ли то, что чтит народ наш, согласится ли возлюбить то, что возлюбил народ даже более самого себя. А ведь без этого никто и никогда не сойдется с нашим народом, ибо то, что он чтит и любит, у него крепко и он не поступится им ни для какой интеллигенции.

И вообще у нас все теперь в вопросах. И главное, это требует времени, истории, поколений. В том-то и главная наша разница с Европой, что не историческим, не культурным ходом дела у нас столь многое происходит, а вдруг и совсем даже как-то внезапно.

Я, например, верю как в экономическую аксиому, что не железнодорожники, не промышленники, не миллионеры, не банки, не жиды обладают землею — а прежде всех лишь одни земледельцы. Кто обрабатывает землю, тот и ведет все за собой; земледельцы суть государство, ядро его, сердцевина. А так ли у нас, не навыворот ли, где наше ядро и в ком? А разрешен ли у нас вопрос о землевладении? Без здравого разрешения такого вопроса что же здравого выйдет? А спокойствия у нас мало, спокойствия духовного особенно, то есть самого главного, ибо без духовного спокойствия никакого не будет. На это особенно не обращают внимания, а добиваются только временной, материальной глади.

А ход дела-то не ждет, бедность нарастает всеобщая. Купцы жалуются, что никто ничего не покупает. Фабрики сокращают производство.

Забыть нужно текущее ради оздоровления корней — и получишь финансы. Когда б мы, если не совсем, то хоть наполовину, забыли о злобе дня сего, о вопиющих нуждах нашего бюджета, о долгах по заграничным займам, о дефиците, о рубле, о банкротстве даже, которого, впрочем, никогда у нас и не будет, как ни пророчат его нам злорадно заграничные друзья наши. Тогда бы мы направили наше внимание на нечто совсем другое, в некую глубь, в которую, по правде, доселе никогда и не заглядывали, потому что глубь искали на поверхности. Но все тот же вопрос: куда же девать текущее-то — не похерить же его, как не существующее? Я и не говорю: похерить; знаю сам, что существующее нельзя сделать не существующим, но знаете, господа, иногда и можно.

Для примера закину лишь самое малое словцо. Что если б Петербург согласился вдруг каким-нибудь чудом сбавить высокомерия во взгляде своем на Россию — о, каким бы славным и здоровым первым шагом послужило бы это к оздоровлению корней! Петербург дошел до того, что решительно считает себя всей Россией, следуя примеру Парижа. Но Петербург совсем не Россия.

Для всего русского народа Петербург имеет значение лишь тем, что в нем его Царь живет. Между тем петербургская интеллигенция, замкнувшись в своем чухонском болоте, все более и более изменяет свой взгляд на Россию, который у иных сузился до размеров микроскопических, какого-нибудь Карлсруэ. Но выгляните из Петербурга, и вам предстанет море-океан-земли русской, море необъятное и глубочайшее. Танцуя и лоща паркеты, создаются в Петербурге будущие сыны Отечества; изучают Отечество в канцеляриях и, разумеется, чему-то научаются, но не России, а совсем иному. Это иное России и навязывают. "Велика-де Федора да дура, годится лишь нас содержать, чтоб мы ее разуму обучили и порядку государственному".

А между тем море-океан живет своеобразно, с каждым поколением все более и более духовно отдаляясь от Петербурга. О, если б знали, сколько сознания накопилось в народе русском. Сколь многое народом понято и осмыслено. В какое внезапное удивление повергнет это петербургского интеллигентного человека! Долго он будет отрицать и не верить своим пяти чувствам, долго не сдастся европейский человечек — иные так и умрут не сдавшись.

Первый самый главный корень, который предстоит оздоровить, — это, без сомнения, русский народ. Я про простой наш народ говорю, про простолюдина и мужика, про платежную силу, про мозольные рабочие руки, про море-океан. Ищет народ правды безпрерывно и все не находит. И вот что главное: народ у нас один, в уединении, весь только на свои лишь силы оставлен, духовно его никто не поддерживает. Вон высчитали, что у народа чуть ли не два десятка начальственных чинов, специально к нему определенных, над ним стоящих. И без того уж бедному человеку все и всяк начальство, а тут еще двадцать штук специальных! А ведь это не только с нравственной, но и с финансовой точки зрения вредно. Главное, народ один, без советников. Есть у него только Бог и Царь — вот этими двумя силами и двумя великими надеждами он и держится. А другие все советники проходят мимо... Вся прогрессивная интеллигенция, например, сплошь проходит мимо.. Русский народ вам чужой и вы его так даже и презираете.

Народ русский в огромном большинстве своем — православен и живет идеей православия в полноте, хотя и не разумеет ее научно. В сущности, в народе нашем, кроме этой идеи и нет никакой, и все из нее одной исходит. Интеллигенты не признают в русском народе Церкви. Я не про здания церковные теперь говорю и не про причты — про русский социализм, как ни показалось бы это странным. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. Вот наш русский социализм! Над этой высшей единительно-церковной идеей вы и смеетесь, господа европейцы наши. А так как народ никогда таким не сделается, каким бы его хотели видеть наши умники, а останется сам собою, то и предвидится в будущем неминуемое и опасное столкновение. Никогда народ не примет такого русского европейца за своего, ибо народ наш широк и умен. Ужиться народ русский со всяким может, ибо много видал видов, многое заметил и запомнил в долгую и тяжелую жизнь свою. Но ужиться — дело одно, а своим признать — совсем другое. А без этого признания не будет и единения.

Силы, разъединяющие нас с народом, чрезвычайно велики. Народ остался один, в великом единении своем, и кроме Царя своего, в которого верует нерушимо, — ни в ком и нигде опоры теперь уже не чает и не видит. О, какая благословенная сила явилась бы на Руси, если бы произошло у нас единение сословий интеллигентных с народом! Единение духовное. О, господа министры финансов, не такие бы годовые бюджеты составляли вы тогда, какие составляете ныне! Молочные реки потекли бы в царстве! Улетели мы от народа нашего, просветясь, на луну и всякую дорогу к нему потеряли. Как же нам, таким отлетевшим людям, брать на себя заботу оздоровить народ? Как сделать, чтобы дух народа, тоскующий повсеместно, ободрился и успокоился в правде?

На это есть одно магическое словцо: "Оказать доверие". Позовите серые зипуны, и спросите их самих об их нуждах, и они скажут вам правду. И мы в первый раз, может быть, услышим настоящую правду. И не нужно никаких сборов; народ можно спросить по местам, по уездам, по хижинам. Ибо народ наш, и по местам сидя, скажет точь-в-точь все то же, что сказал бы и весь вкупе, ибо он един. И разъединенный един, и сообща един, ибо дух его един. Народ наш за формами не погонится, особенно за чужеземными, ибо вовсе не то у него на уме.

В России, в воле Царя выражается мысль Его народа, а воля народа становится мыслью Царя (В. О Ключевский).

Это дети Царевы, дети заправские, настоящие, родные, а Царь их отец. Разве у нас это только слово, только звук, только наименование? Кто думает так, тот ничего не понимает в России! Тут организм, живой и могучий, организм народа, слиянного со своим Царем воедино. Идея же эта есть великая сила. Создалась эта сила веками, особенно последними, страшными для народа двумя веками, которые мы столь восхваляем за европейское просвещение наше, забыв, что это просвещение обезпечено было нам еще два века назад крепостной кабалой и крестным страданием народа русского, нам служившего. Для народа Царь есть воплощение его самого. Отношение русского народа к Царю своему есть самый особливый пункт, отличающий народ наш от всех других народов Европы и всего мiра. Это не временное у нас, но вековое, всегдашнее.* Вот чего не понимают у нас умники, верующие, что все у нас переделается в Европу безо всякой особливости.

Когда мы переживем лжеевропеизм наш, у нас гражданская свобода может водвориться самая полная, полнее, чем где-либо в мiре. Не письменным листом утвердится, а созиждется лишь на детской любви народа к Царю, как к отцу, ибо детям можно многое такое позволить, что и немыслимо у других, у договорных народов, детям можно столь многое доверить и столь многое разрешить, как нигде еще не бывало видано, ибо не изменят дети отцу своему и, как дети, с любовью примут от Него всякую поправку всякой ошибки и всякого заблуждения их. Итак, этому ли народу отказать в доверии?

Я лишь за народ стою прежде всего, в его душу, в его великие силы, которых никто из нас еще не знает во всем объеме и величии их, как в святыню, верую, главное, в спасительное их назначение, в великий народный охранительный и зиждительный дух, и жажду лишь одного: да узрят их все.

Меня одна баба в глуши, в захолустье, на проселочной дороге, хозяйка постоялого дворика, вдруг спрашивает: "Батюшка, скажи ты мне, как нас там за границей-то теперь порешили, не слыхать ли чего?" Подивился я тогда на эту бабу...

Дневник писателя


* В Москве, во время Коронационных торжеств, народ кинулся к царю Александру I со словами: батюшка родимый, красное солнышко. Целовали его коня, его сапоги, его одежду. Как все это разрушало западное понятие о русских самодержцах! Перед владыками Востока народ в ужасе падает ниц. На королей Запада смотрит издали в почтительном молчании. А на Руси в Царе народ видит отца одной с ним крови и одного духа — и он чтит этого отца явно и смело как ниспосланного ему Помазанника Божия. Коронационный сборник.

<<Назад     К началу     Далее>>